Мой отец Федор Агапович Абакумов из бедной крестьянской семьи, родился 27 февраля 1905 года в селе Селезниха Пугачевского района. Родина мамы, Устиньи Григорьевны — город Балаково — на Волге. У бабушки-дворянки был дом в Пугачеве (до 1918 года — Николаевск — прим. К.В.) Когда они задумали переехать в Балаково, они этот дом продали и купили такой же капитальный солидный дом в Балаково. Отец папы умер во время голода 1921 года. Мама немного рассказывала о том времени — что была американская миссия, которая кормила детей. Родители мои были баптистами...

— Когда они стали баптистами?
— Моя бабушка тоже была баптисткой. Последние два года перед тем как мама покинула этот мир, я с ней сидел, и мы подолгу разговаривали, вспоминали. И я тогда ее спрашивал: «Мам, ну каким образом в Пугачеве какие-то баптисты?» Она сказала, что у них были пленные австрийцы — с Первой мировой войны. Они работали в садах у брата мужа моей бабушки, старообрядца Григория Парамоновича Чернова. Бабушку Степаниду — она была дворянского происхождения, — выдали за него, когда ей было 16 лет, а ему 20. И эти пленные были баптисты. Так вот, от пленных австрийцев все и пошло (скорее всего, речь идет о чехах — прим. К.В.) Местных жителей привлекла их вера, и одной из первых, кто перешел в баптизм, была моя бабушка, Степанида Михайловна. У бабушки родилось семеро детей. Моя мама, Устинья, родилась в 1909 году.

— А после революции что было с семьей?
— Все семеро детей Степаниды окончили гимназию. Каждый из них получил хорошую профессию. Например, моя мама была портнихой. В 1929 году она вышла замуж за моего отца, он тоже был баптистом, активным членом общины в селе Селезниха.

— Как жили ваши родители в это время, кем работал отец?
— Когда был НЭП, отец выучился на каменщика, мама говорила, что люди тогда жили хорошо и у отца были большие заработки (вероятно, мать рассказывала, что хорошие заработки были у Федора до женитьбы, ведь к 1929 году НЭП фактически сошел на нет — прим. К.В.) В 1933 году семья переехала в Алма-Ату, моей старшей сестре Томе тогда было 4 года.

— А почему решили уехать?
— В книге про моего отца, которую написали баптисты из Балаково, написано так: «Время было неспокойное и голодное. То тут, то там исчезали люди, за одно неосторожно сказанное слово. Многие предавали друг друга, стараясь выжить. Сталинский ГУЛАГ заработал в полную силу, перемалывая людей. Маховик воинствующего атеизма тоже набирал обороты. Было объявлено, что с 1932 по 1937 годы будет искоренена любая религия. Многие верующие рассеивались от гонений и переселялись в поисках лучшей жизни в другие регионы страны, где было пока „потише“».

— Почему именно Алма-Ата?
— Старший брат мамы, Константин, первый уехал из родных мест. Он обосновался в Алма-Ате, занимался дорожным строительством, к нему и поехали мои родители. А в 1934 отца арестовали, отправили в Карлаг. (По сведениям базы Мемориал, Абакумов на момент ареста был счетоводом-кассиром в Казторге.)

— Отец потом что-то рассказывал о том, как следствие проходило?
— Рассказывал, что были пытки бессонницей. Что на верующих это так не действовало, как на обычных людей, следователи удивлялись.

— Какая-то связь была с отцом, письма приходили?
— Да, связь была. Мама даже смогла послать отцу в лагерь Евангелие, спрятав его в сале. Когда в лагере вскрывали посылки, которые пришли заключенным, папа очень волновался, что Евангелие найдут. Но когда очередь дошла до его посылки, в соседней комнате зазвонил телефон — и тюремщик вышел. Остался его помощник, тоже зэк, он говорит папе: «давай быстрее», папа подставил наволочку — так приходили за посылками, и этот зек быстро, не глядя, вывалил в нее содержимое посылки.

— А что еще известно про жизнь Федора Агаповича в лагере?
— В первом лагере сначала был на общих работах, в шахте. Шаламов пишет, что на Колыме в шахтах жили 5-6 месяцев. Здесь — год-полтора. Понадобился бухгалтер, и отца забрали с общих работ.

— А как ваша мама жила после ареста мужа?
— Мама после рождения моего брата Бориса переехала назад в Балаково. Работала лаборантом на предприятии Заготзерно. В Балаково жил один из маминых братьев, который очень здорово ей помогал.

— Когда ваш папа вернулся из лагеря, и как жили после его возвращения?
— Папа освободился из Карлага в 1939 и приехал в Балаково. Тогда он и стал пастором баптистской общины.

— А вскоре началась война, незадолго до которой родились вы...
— Да, в книжке про отца, которую мне прислали из Балаково, описывается эпизод, как он уходил на войну, а мне было 5 месяцев, и он носил меня по пристани на руках в ожидании парохода, который вез новобранцев на войну.
Отец был на Ленинградском фронте. Рассказывал, что нечего было есть, хотя они не были в окружении. Кора на высоте человеческого роста была объедена солдатами. Ему попался капитан, у которого соседи были баптисты, и он хорошо к ним относился. Баптистам нельзя брать в руки оружие, и многих за отказ стрелять расстреливали. А этот капитан послал папу служить в штабе, тем более почерк у него был каллиграфический.

Про войну еще папа рассказывал такую историю: шли они, отступали, ноги избиты в кровь. Остановился водитель грузовика со снарядами: «Садитесь, подвезу». И все сели. А отец говорил: «Что-то меня заставило не сесть». И в эту машину попал снаряд, все погибли.
А потом папу ранило, он попал в госпиталь. И потом какой-то офицер дал ему отпуск — чтобы он привез его жену из Энгельса, это под Саратовом, 160 км от Балаково, через Волгу. Заодно, мол, домой заедешь, подлечишься.

Блокада Ленинграда была снята в январе 1944. Летом 1944 были очень кровопролитные бои, они ворвались в Эстонию. Потери были большие, дивизия измотана, нет ни еды, ни боеприпасов, много раненых. Их разместили на эстонских хуторах. Интенданты хлеба не нашли, нашли соленое сало, а еще начала поспевать черная смородина. Этим и питались.
И вот в этих-то условиях какой-то начальник и задумал привезти свою жену. Это практиковалось тогда. Ехал отец на перекладных, у него было удостоверение, его обязаны были принимать, кормить. В дороге ему выдали хлеба, американской тушенки немного, и несколько кусков сахара. Он подгадал так, чтобы приехать в Энгельс рано утром.

Передал все документы от начальника его жене, и она отпустила его до вечера. На другой день они должны были уехать. Папа успел домой, и как мама рассказывала, дома был часа полтора.
К тому времени дом уже продали, жили в мазанке — их строят из глины, которая смешивается с соломой, красят белой краской. Был при этой мазанке огородик. И жили семь человек: бабушка Степанида Михайловна, мама моя с тремя детьми, и мамина сестра с сыном, на два года старше меня. Папа приехал как раз тогда, когда они ели, и он увидел, что едят: мутная жидкость из пшена, куда добавляли немного молока и много лебеды. И он увидел, что у меня после еды раздулся живот. «Это что, рахит?» - «Нет, — говорит мама, — это он съел свои две мисочки. Пройдет, когда пописает несколько раз». Тут он немного успокоился, но сказал маме: «Тина, ты чем же кормишь детей?» А перед этим выложил хлеб, тушенку и сахар. Мама расплакалась. Говорит: «У нас тушенки нет... У нас сахара нет...» Ей стало обидно — она жизнь положила, чтобы нас троих сохранить, а он упрекает...

Когда отец вернулся в сентябре 1945 года — он стал восьмым в нашей мазанке. Но к тому времени Усатый издал указ, что все фронтовики должны получить жилье. Параметры не оговаривались. Иногда это был просто сарай. Папе дали комнату в коммунальной квартире в здании бывшей тюрьмы.

— Как Федор Агапович смог устроиться в мирной жизни?
— Отец был главным бухгалтером ремесленного училища и поехал в Саратов с годовым отчетом, там его и арестовали — в январе 1950 года. Он был «повторник», им давали 10 лет. Усатому эти люди были неугодны, они все знали, рассказывали знакомым, им лапшу никакую не повесишь... 9 месяцев он сидел в подвалах МГБ. Мы с мамой туда ездили, но свидание не дали. Он говорил, что две табуретки следователь об него сломал на допросах...

— Какие-то подробности следственного дела отца вы знаете, в чем его обвиняли?
— Знаю, что по 58-й, а дела его не видел.

— В какой лагерь он попал, как пережил заключение?
— Так сложилось, что при повторном аресте отец опять попал в Караганду — и опять на общие работы. А возраст уже не тот, да и война за плечами. И здесь он сник гораздо быстрее, оставался уже в бараке и «доходил». Оставалось 2-4 недели, и он бы угас. И вот главный бухгалтер этого лагеря, вольный, наткнулся в списках на фамилию Абакумов и вспомнил, что у него в середине 30-х был такой хороший бухгалтер. Но он не знал тот — не тот, сказал: «Приведите мне его». Отца действительно уже надо было водить, он сам не мог ходить. Оказалось — тот самый Абакумов. И этот главный бухгалтер распорядился бросить тюфяк в чулан, сказал: «Жить будешь здесь». Стал отец есть каждый день, и главное, нет непосильного труда — и он там отошел и снова стал бухгалтером. Это его спасло. Просидел он шесть лет. Потом его реабилитировали, была справка, которую, к сожалению, я не могу найти.

— Как же вы жили после его ареста?
— Его арестовали в январе 1950. А в 1952 мы с мамой остались вдвоем. Сестра вышла замуж за механика сухогруза, который ходил по Волге, с апреля по ноябрь они были в плавании. А брата взяли в армию. Тогда служили три года. Мама была рада. У него юность пришлась на войну. Она с утра до ночи на работе, а у него дружки, алкоголь, табак. Мама надеялась, что он там выправится. Так и случилось. Когда он вернулся, он не доставлял проблем, хотя и помощи от него не было.

В 1952 году мне было 11 лет. В войну мы все выжили. Но после войны, этот страшный стресс, напряжение... у людей стали открываться болезни. И у мамы вскоре после войны вырезали опухоль и три четверти желудка. И она много лежала, не работала. Она не ходила оформлять инвалидность и пенсию — боялась напомнить о себе. Она боялась за меня, что ее тоже арестуют, а я попаду в детдом. Была бы у нее хотя бы мизерная пенсия — хватало бы на хлеб, хотя бы на две недели. Конечно, если бы не моя сестра и мамин брат, мы бы не выжили. А еще приходили соседи, они знали, что мама портниха, приносили что-то перешивать, тут она вставала, пересиливала себя. А я помогал — острым лезвием, завернутым в тряпочку, распарывал швы. Давали деньги, еду за это.

Быт был на мне. Я топил буржуйку. У отца был уголь запасен в сарае и дрова. Иногда еды никакой не было. Тогда делали оладьи из картофельных очисток. Я промывал их — относительно, конечно, у меня ведь не было крана, я не мог мыть под проточной водой. Потом пропускал через мясорубку. У отца я нашел несколько плиток столярного клея. Бросишь два-три кусочка на сковороду вместо масла — он плавится, и на оладьях образовывалась корочка.
Я, такой вежливый и начитанный мальчик, обходил соседей. Смотрел в глаза очередной соседке и говорил: «Тетя Поля, у меня к вам большая просьба — пожалуйста, не выбрасывайте картофельные очистки на помойку, а складывайте их в ящик в коридоре». Я для этого выпросил в магазине картонный ящик. В этом доме жили самые социальные низы, бедные-пребедные люди, к тому же голодное послевоенное время. И несмотря на это иногда в этой коробке среди очистков я находил несколько картофелин. Конечно, я очень радовался. Картошку можно было сварить — это была настоящая еда.

Мы когда с мамой вспоминали потом эти времена, она говорила: «Женя, ты был такой жмот». У нас была мука в мешочке, и она иногда уговаривала меня испечь лепешку. Не себе — она хотела, чтобы я поел. А я не хотел тратить муку, чтобы было в чем обвалять оладьи, так они становились съедобнее. Иногда все-таки соглашался и пек — порой и без масла, получался почти хлеб. Разрывал пополам, садился около мамы, и мы ели.
У нас во дворе жил пес Тузик, я с ним очень дружил. Соседи подкармливали иногда. А я с ним делился всегда, все годы — такая любовь была. И вот когда я приносил ему эти оладьи, он долго нюхал, а потом все-таки нехотя съедал. А если я ему приносил необваленные в муке... видимо, запах этого клея его отпугивал... Так виновато смотрел мне в глаза, так виновато махал хвостом, только что не говорил: «Извини, друг, что я не могу есть эту твою гадость».

— Когда второй раз отца арестовали, вам было 9-10 лет, в школе как-то отразилось это на вас? Отец — враг народа...
— Директор у нас была ярая сталинистка. Она так смотрела на детей, у кого отцы сидели...

— А сколько было таких?
— Нас было трое в классе.

— Держались вместе?
— Нет, это было выживание... Но школа была очень хорошая. У нас в Балаково было три средних школы, а моя была самой хорошей. Мама очень хотела, чтобы я в ней учился, а потом просила постараться, чтобы не было четверок. Мне было это несложно — я ведь читал запоем.

У меня была замечательная учительница в начальной школе, немка, Марта Елизаровна. К сожалению, фамилии не помню... Какая это была замечательная женщина! Она была из немецкой республики Поволжья. Когда начался четвертый класс, ее арестовали.
Пришли прямо на урок, и, хотя они были в штатском, я-то понимал к тому времени... Мама тогда обходила всех родителей, говорила: давайте пойдем, заступимся. Они сказали маме: ты не ходи. И несколько женщин ходили к следователю. Он им сказал: «Бабы, ваше счастье, что на меня напали. Идите домой, а то за ней последуете».

— А что-то про ее судьбу потом стало известно?
— Нет, ничего. Только знали, что отправили ее на северный Урал.

Почему у меня еще с Мартой Елизаровной такие были отношения — она меня выделяла, она знала о моей страсти к чтению. Она приглашала меня к себе — когда уже отец сидел. Я тогда был колючий как ежик, нигде не мог есть. Казалось бы, вечно голодный, но не мог. Но эта женщина была настолько мудрой... Она снимала половину домика, жила одна, никого у нее не было. У нее было много книг, были такие, каких не было даже в библиотеках, а я был записан в три: школьную, городскую детскую, а городской взрослой заведовала подруга моей старшей сестры, и мне книги записывали на абонемент сестры. Чего я там только не брал, вплоть до французов, Мопассана и Золя... Я к ней приходил, и Марта Елизаровна начинала растапливать печь, а она не растапливается, дымит. Тогда я брал дело в свои руки: чего мне стоило растопить печку, если я делал это каждый день дома. Правда, дома у нас была буржуйка... А еще первый раз, когда я к ней пришел, я увидел, что ножи у нее настолько тупые... и как она ими что-то чистила. Я по одному брал ножи домой, затачивал и возвращал ей. А потом принес обломок бруска, и уже у нее дома ножи мог подправить. Все время говорили — о книгах, было о чем поговорить... Она варила суп — там были картошка, пшено. Мы с ней соревновались, кто тоньше срежет кожицу с картошки. Она не уговаривала меня поесть, а просто наливала суп в две миски, и мы продолжали говорить, и я ловил себя на том, что я сижу и ем. Это была такая мудрость у нее. Если во мне есть что-то хорошее — сколько от нее...

— А в городе знали, что у вас семья верующая, и что за веру сидит отец?
— В школе точно нет. Соседи его очень уважали, это я помню. Он был настолько деликатный человек... хотя внутри кремень. Сидели тогда многие — это было общее место, а вот за что — не уверен, что знали.

— А вы помните момент, когда отец вернулся?
— Он вернулся осенью 1955 года. А я в это время поступил в Казанский речной техникум, меня не было.
Я много читал и у меня было страстное желание учиться. И когда в 1955 году я окончил 7 класс, может быть, это нескромно, но сознание было взрослого человека, хотя мне было 14 лет. У меня была мечта — поступить в Ленинградское высшее мореходное училище. Но я рассуждал — до десятилетки мне еще три года учиться, а потом пять лет в училище — 8 лет. Отца мы ждали из заключения только в январе 1960-го — ему же дали 10 лет. Я понимал, что сестра не даст нам умереть, но вытащить из беспросветной нищеты она нас не сможет. Мама к этому времени понемногу оправилась после операции. Я мог ставить вопрос о своей учебе. Мне помог случай. К подруге моей сестры приехал, как тогда говорили, кавалер. Ему было 25 лет, и он заканчивал 4 курс штурманского отделения Казанского речного техникума. Я в него вцепился как клещ и стал расспрашивать. С трудом я уговорил маму. Как она плакала! Это 700 км от Балаково во Волге. «Мы должны, мы не можем так жить, — убеждал я. — В 18 лет у меня будет профессия, самостоятельность». И уговорил — ну как уговорил, сказал, что поеду и все. Мамин брат помог — дал письмо своему однополчанину в Казань. Оказалось, что однополчанин дяди умер, но его вдова приняла меня, даже подкармливала. Я хорошо сдал экзамены и поступил. Все 4 года у меня была повышенная стипендия — она была эквивалентна десяти котлетам с чаем и хлебом. Я окончил учебу с красным дипломом и имел право выбрать место распределения. Выбрал туристический теплоход от Перми до Астрахани. Стал штурманом, получал большой оклад.

— А папа ваш чем занимался, когда вернулся из заключения?
— Брат мамы помог ему устроиться на судоремонтный завод старшим бухгалтером. У него был большой оклад. Прошел месяц или два, и он оттуда уволился. Говорит: «Тина, не могу. Я под колпаком». Какой-то надзор, видимо, был. Стал подрабатывать тем, что клал кирпичные стены. Я ему помогал, когда приезжал на каникулы — раствор замешивал, подносил.

— Говорили во время работы? Может, рассказывал отец про лагерь, про войну?
— Очень мало. Ни про лагерь, ни про войну говорить не любил.
О лагере помню, говорил вот что: политических часто избивали уголовники, особенно на этапах. Но политические не бежали, держались кучкой. Говорил, скольких он знал профессоров, и каких профессоров! Я однажды хотел выбросить хлеб с белой плесенью, а он говорит: «Что ты, Женя. Это плесень полезная для организма, ее можно есть, вот зеленую — упаси Бог». Это ему какой-то профессор объяснил.

Потом он устроился на ремонтно-тракторную станцию, он был там главным бухгалтером, первого отдела там не было, так как организация была маленькая. Папу там уважали. Там он и работал до пенсии. У них с мамой было два огорода. Один обычный, там сажали картошку, овощи, а другой — бахча, там выращивали арбузы и дыни.

— Скажите, а какое воспитание вы получили, религиозное?
— Родители очень хотели, чтобы я был верующим. Но, видимо, тут книги сыграли роль — я читал запоем. Библию я читал... как историю. Я человек неверующий, хотя, если честно, в какой-то высший разум я верю.

— На богослужения вас не водили?
— Нет.

— Неужели отец не пытался вас обратить в веру?
— Отец был очень деликатный человек. Когда он пришел, и мы первый раз с ним увиделись... у нас не было близости. Я уже был взрослым человеком. И он никогда не пытался на меня давить. Вот сестра верующая, и ее дочь тоже — в нее, любимую внучку, он вложил все, что не смог вложить в меня.

— Как вы относитесь сейчас к советскому режиму, к Сталину?
— Я уже давно, много лет, не называю его по фамилии. Я называю его — Усатый. Может, это и личное, что столько пришлось перетерпеть... У меня отношение и к Усатому, и к тому времени — однозначное. Страшное, ужасное время. Это не только мой опыт. Я много читал — всего Солженицына, Шаламова... А нынешний режим, я считаю, по уровню оболванивания превзошел тот...

Беседовала Татьяна Знак